Поговорим о том, о сем...

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Поговорим о том, о сем... » Посмеемся!... » Фразы и выражения, притчи. Задуматься или улыбнуться?


Фразы и выражения, притчи. Задуматься или улыбнуться?

Сообщений 41 страница 47 из 47

41

http://sg.uploads.ru/t/sXZ3p.png

+2

42

http://uploads.ru/i/2/N/5/2N5Gu.gif Пойду чайку попью...С печенькой....

0

43

Тот самый Мюнхгаузен

Тот самый Мюнхгаузен — телевизионный фильм 1979 года, снятый на студии «Мосфильм» по заказу Центрального телевидения СССР. Сценарий Григория Горина создан по отдалённым мотивам произведений Рудольфа Эриха Распе, посвящённых приключениям барона Мюнхгаузена. Одна из наиболее важных работ в творчестве Марка Захарова и Олега Янковского. Премьера фильма состоялась 31 декабря 1979 года.

Цитаты

— Правда — это то, что в данный момент считается правдой…
— Вот вы говорите — охота…
— Я говорю?
— Ну хорошо, не говорите, думаете.

— Вы утверждаете, что человек может поднять себя за волосы?
— Обязательно! Мыслящий человек просто обязан время от времени это делать.

— Господин барон вас давно ожидает. Он с утра в кабинете работает, заперся и спрашивает: «Томас, — говорит, — не приехал ещё господин пастор?» Я говорю: «Нет ещё». Он говорит: «Ну и слава богу». Очень вас ждёт.

— Господин барон пошел в лес на охоту и там встретился с этим медведем. Медведь бросился на него, а поскольку господин барон был без ружья…
— Почему без ружья?
— Я же говорю: он шел на охоту…
— И когда медведь бросился на него, господин барон схватил его за передние лапы и держал до тех пор, пока тот не умер.
— А от чего же он умер-то?
— От голода. Медведь, как известно, питается тем, что сосёт свою лапу, а поскольку господин барон лишил его этой возможности…
— И ты что же, во всё это веришь?
— Конечно. Вы же сами видели, какой он худой.
— Кто?
— Медведь.
— Какой медведь?
— Которого вы видели.

— Фрау Марта, я не расслышал: который час?
— Часы пробили 3, барон — 2, стало быть, всего 5.

Ты меня заждалась, дорогая? Извини, меня задержал Ньютон.
Будем бить через дымоход.
— Попал. Утка! С яблоками. Она, кажется, хорошо прожарилась.
— Она, кажется, и соусом по дороге облилась.
— Да? Как это мило с её стороны!

— Она сбежала от меня два года назад.
— По правде говоря, барон, я бы на её месте сделал то же самое.
— Вот поэтому я и женюсь не на вас, а на Марте.
— К сожалению, при живой жене вы не можете жениться вторично.
— При живой? Вы предлагаете её убить?
— Да упаси вас Бог, барон!

— Но вы же разрешаете разводиться королям.
— Ну, королям в особых случаях, в виде исключения, когда это нужно, скажем, для продолжения рода.
— Для продолжения рода нужно совсем другое.

— Церковь должна благословлять любовь!
— Законную!
— Всякая любовь законна, если это — любовь!
— Это только по-вашему!
— Что же вы посоветуете?
— Нечего тут советовать: живите как жили. Только по гражданским и церковным законам вашей женой по-прежнему будет считаться та жена, которая вам уже не жена!

— Мне сказали — умный человек.
— Ну мало ли что про человека болтают!

— Ну не меняться же мне из-за каждого идиота!
— Стань таким, как все, Карл! Я умоляю!
— Как все? Что ж ты говоришь? Как все… Не летать на ядрах, не охотиться на мамонтов, с Шекспиром не переписываться…

— Что орёшь ночью?
— А разве ночь?
— Ночь.
— И давно?
— С вечера.

— Я хотел сказать, утка готова.
— Отпусти её. Пусть летает.

— Ты что, хочешь повесить в доме эту мазню?
— Чем она тебе мешает?
— Она меня бесит! Изрубить её на куски!
— Не сметь! Он утверждает, что это работа Рембра́ндта
— Кого?
— Ре́мбрандта
— Вранье.
— Конечно вранье, но аукционеры предлагают за нее двадцать тысяч.
— Двадцать? Так продайте.
— Продать — значит признать, что это правда.

— Вызовите отца на дуэль.
— Никогда!
— Но почему?
— Во-первых, он меня убьёт, а во-вторых…
— И первого достаточно.

— Мне уже 19 лет, а я всего лишь корнет! И никакой перспективы! Меня даже на манЕвры не допустили!
— Манё-ёвры!
— На манё-ёвры не допустили! Полковник сказал, что он вообще отказывается принимать донесения от барона Мюнхгаузена.

— Баронесса, как вам идёт этот костюм амазонки! Рамкопф, вы, как всегда, очаровательны! Как дела, корнет? Вижу, что хорошо!
— Судя по обилию комплиментов, вы опять с плохой новостью.

— Человек разрушил семью, выгнал из дома жену с ребёнком!
— Каким ребёнком! Я — офицер!
— Выгнал жену с офицером!

Имеешь любовницу — на здоровье! Сейчас все имеют любовниц. Но нельзя же допускать, чтоб на них женились. Это аморально!

— Но это факт?
— Нет, это не факт.
— Это не факт?!
— Нет, это не факт. Это гораздо больше, чем факт. Так оно и было на самом деле.

Будучи в некотором нервном перевозбуждении, герцог вдруг схватил и подписал несколько прошений о разводе со словами: «На волю, всех на волю!»

— Так, доигрались. Дуэль! Господин Рамкопф, вы старый друг нашей семьи, вы очень многое делаете для нас. Сделайте ещё одно.
— Ни, ни, ни, ни, ни!
— Будьте моим секундантом.
— Никогда!
— Но почему?
— Во-первых, он убьёт и секунданта…
— Да.
— Убийца!

— Ваше высочество, может, всё дело в нашем левом крыле? Оно ненадёжно.
— Меня и центр беспокоит…
— Может, стоит всё-таки в данном случае поднять верх сверху и понизить низ снизу?
— Так и сделаем! Два ряда вытачек слева, два справа. Всё решение — в талии! Как вы думаете, где мы будем делать талию? На уровне груди!
— Гениально! Гениально, как всё истинное.
— Именно на уровне груди. Шестьдесят шесть. Я не разрешу опускать линию талии на бёдра. Сто пятьдесят пять. В конце концов, мы — центр Европы, я не позволю всяким там испанцам диктовать нам условия. Хотите отрезной рукав — пожалуйста. Хотите плиссированную юбку с вытачками — принимаю и это. Но опускать линию талии не дам!

— Подъём в 6 часов утра!!
— Ненаказуемо.

— с 8 до 10 - подвиг.
— как это понимать?
— Это значит, что от 8 до 10 утра у него запланирован подвиг. Ну, что вы скажете, господин бургомистр, о человеке, который ежедневно отправляется на подвиг, точно на службу?
— Я сам служу, сударыня. Каждый день к девяти утра я должен идти в мой магистрат. Я не скажу, что это подвиг, но вообще что-то героическое в этом есть.

Господи, ну чем ему Англия-то не угодила?!
Война — это не покер! Её нельзя объявлять когда вздумается! Война — это… война!

— А грудь оставляем на месте?
— Нет, берём с собой!

— Где мой военный мундир?
— Прошу, Ваше Высочество, прошу!
— Что-о?? Мне — в этом? В однобортном? Да вы что? Не знаете, что в однобортном сейчас уже никто не воюет? Безобразие! Война у порога, а мы не готовы! Нет, мы не готовы к войне!

— Господа офицеры, сверим часы! Сколько сейчас?
— 15:00!
— 15 с четвертью!
— А точнее?
— Плюс 22!

— Барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен! Вас приказано арестовать. В случае сопротивления приказано применить силу.
— Кому?
— Что кому?
— Кому применить силу в случае сопротивления, вам или мне?
— Не понял…
— Так, может, послать вестового переспросить?
— Это невозможно.
— Правильно. Будем оба выполнять приказ. Логично?
— Э-э-э…
— И это хорошо. Одну минуточку. Значит, это делается примерно так. В стороночку, господа! Вы вообще уйдите. И, конечно, танцы! Трактир всё-таки.
Всё в порядке, Ваше Высочество. Барон Мюнхгаузен будет арестован с минуты на минуту. Просил передать, чтоб не расходились.

— Пошёл он как-то в лес без ружья.
— В каком смысле без ружья?
— Ну, в смысле на медведя.
— Не на медведя, а на мамонта. Но стрелял он именно из ружья.
— Из ружья?
— Да. Косточкой от вишни.
— Черешни!
— Стрелял он, во-первых, не черешней, а смородиной. Когда они пролетали над его домом.
— Медведи?
— Ну не мамонты же!
— А почему же тогда всё это выросло у оленя?

— Это ещё что такое?
— Арестованный.
— Почему под оркестр?
— Ваше Высочество, сначала намечались торжества. Потом аресты. Потом решили совместить.

— А где же наша гвардия? Гвардия где?
— Очевидно, обходит с флангов.
— Кого?
— Всех!

— Ваше Высочество, ну не идите против своей совести. Я знаю, вы благородный человек и в душе тоже против Англии.
— Да, в душе против. Да, она мне не нравится. Но я сижу и помалкиваю!

— Нет, это не герцог, это тряпка!
— Сударыня, что вы от него хотите? Англия сдалась!
— Почему продолжается война? Они что у вас, газет не читают?

— Вспомнил! Он действительно стрелял в оленя! Но через дымоход!
— Ты не забыл, что через полчаса начнётся бракоразводный процесс?
— Он начался давно. С тех пор, как я тебя увидел.
Развод отвратителен не только потому, что разлучает супругов, но и потому, что мужчину при этом называют свободным, а женщину — брошенной.

— О чём это она?
— Барона кроет.
— И что говорит?
— Ясно что: «подлец», говорит, «псих ненормальный, врун несчастный»…
— И чего хочет?
— Ясно чего: чтоб не бросал.
— Логично.

— Карл, почему так поздно?
— По-моему, рано: не все глупости ещё сказаны.

— Как же так: 20 лет всё было хорошо, и вдруг такая трагедия.
— Извините, господин судья, 20 лет длилась трагедия, и только теперь должно быть всё хорошо. Это были трудные 20 лет, но я о них не жалею!
Есть пары, созданные для любви, мы же были созданы для развода.
Якобина с детства не любила меня и, нужно отдать ей должное, сумела вызвать во мне ответные чувства. В церкви на вопрос священника, хотим ли мы стать мужем и женой, мы дружно ответили: «Нет!» — и нас тут же обвенчали. После венчания мы уехали с супругой в свадебное путешествие: я в Турцию, она в Швейцарию. И три года жили там в любви и согласии.
— Я протестую! Вы оскорбляете мою подзащитную!
— Правдой нельзя оскорбить, уважаемый адвокат!
Чтобы влюбиться, достаточно и минуты. Чтобы развестись, иногда приходится прожить 20 лет вместе.
В своё время Сократ как-то мне сказал: «Женись непременно. Попадётся хорошая жена — станешь счастливым, плохая — станешь философом». Не знаю, что лучше.
И да здравствует развод, господа! Он устраняет ложь, которую я так ненавижу!

Уступи, Господи! Ты уже столько терпел… ну потерпи ещё немножко!

Томас, ты доволен, что у нас появилось 32 мая?
— Вообще-то не очень, господин барон. Первого июня мне платят жалование.

— Вы рады новому дню?
— Смотря на что падает. Если на воскресенье, то это обидно. А если на понедельник — ну зачем нам два понедельника?
Господи, почему ты не женился на Жанне д’Арк? Она ведь была согласна.

— Но я же сказал правду!
— Да чёрт с ней, с правдой! Иногда нужно и соврать. Понимаете, соврать! Господи, такие очевидные вещи мне приходится объяснять барону Мюнхгаузену!
- 32 мая, 33-е, ну и так далее....

— Ну вот и славно! И не надо так трагично, дорогой мой. Смотрите на это с присущим вам юмором… С юмором!.. В конце концов, Галилей-то у нас тоже отрекался.
— Поэтому я всегда больше любил Джордано Бруно…
— В конце концов я всегда уважал ваш выбор: свободная линия плеча....
— Так какое у нас сегодня июня?
— Первое

— Не усложняй, барон. Втайне ты можешь верить.
— Я не умею втайне. Я могу только открыто.
Раз лишний день весны никому не нужен, забудем о нём. В такой день трудно жить, но легко умирать.
Я не боялся казаться смешным. Это не каждый может себе позволить.

— А что если не побояться и…
— Ликвидировать! Или… приблизить?
— Соединить!

Из Мюнхгаузена, господа, воду лить не будем! Незачем. Он нам дорог просто как Мюнхгаузен… как Карл Фридрих Иероним… а уж пьёт его лошадь или не пьёт — это нас не волнует.
Мне страшно вспомнить. Я мечтал о дуэли с отцом. Я хотел убить его… Мы все убили его… Убийцы!!!

— А гвоздики почём?
— По два талера!
— Как эт по два талера? Они ж вялые!
— Вялые. Ха-ха-ха! Наш барон, пока был жив, тоже дёшево ценился. А завял — стал всем дорог!

— В Германии иметь фамилию Мюллер — всё равно что не иметь никакой.
— Всё шутите…
— Давно бросил. Врачи запрещают.
— С каких это пор вы стали ходить по врачам?
— Сразу после смерти.

— А говорят, ведь юмор — он полезный. Шутка, мол, жизнь продлевает.
— Не всем. Тому, кто смеётся, продлевает, а тому, кто острит, укорачивает.
— Хороший мальчик?
— 12 килограмм.
— Бегает?
— Зачем? Ходит.
— Болтает?
— Молчит.
— Умный мальчик, далеко пойдёт.

Одни мои похороны дали мне денег больше, чем вся предыдущая жизнь.
Завтра годовщина твоей смерти. Ты что, хочешь испортить нам праздник?

— Сегодня в полночь у памятника.
— У памятника. Кому?
— Мне.
— Вы же умерли!
— Умер!

— Четвёртый раз гоним этого кабанчика мимо Его Высочества, а Его Высочество, извините за выражение, мажет и мажет! Прикажете прогнать пятый раз?
— Нет! Неудобно. Он его уже запомнил в лицо.
— Кто кого?
— Герцог кабанчика!

Делайте что хотите, но чтоб через полчаса в лесу было сухо, светло и медведь!
— Кстати, барон, я давно у вас хотел спросить: где вы, собственно говоря, доставали медведей?
— Уже не помню. По-моему, в лесу.
— Нет, это исключено. Они у нас давно не водятся.

Итак, господа, я пригласил вас, чтоб сообщить вам пренеприятнейшее известие. Чёрт возьми, отличная фраза для начала пьесы. Надо будет кому-нибудь предложить.

— Это не мои приключения, это не моя жизнь. Она приглажена, причёсана, напудрена и кастрирована!
— Обыкновенная редакторская правка.
— Дорогая Якобина, ты же меня знаешь: когда меня режут, я терплю, но когда дополняют, становится нестерпимо.

— А вы за это время очень изменились, господин бургомистр.
— А вы зря этого не сделали.

Фрау Марта, у нас беда: барон воскрес! Будут неприятности!
Ненавижу! Всё! Дуэль! Здесь же стреляться! Через платок!

Я на службе. Если решат, что вы — Мюнхгаузен, я паду вам на грудь. Если решат, что вы — Мюллер, посажу за решётку. Вот и всё, что я могу для вас сделать.
Господи, неужели вам обязательно нужно убить человека, чтоб понять, что он живой?!
И мой вам совет: не торопитесь стать вдовой Мюнхгаузена. Это место пока занято.

— Тебе грозит тюрьма.
— Чудесное место! Здесь рядом со мной Овидий, Сервантес… Мы будем перестукиваться.

— А ты что, и впрямь думаешь, что он долетит?
— До Луны, конечно!
— Её ж даже не видно.
— Когда видно, так и дурак долетит. Барон любит, чтоб было потруднее.

— Ну, будем исповедоваться.
— Я это делал всю жизнь. Но мне никто не верил.

— Прошу вас, облегчите свою душу.
— Это случилось само собой, пастор. У меня был друг — он меня предал. У меня была любимая — она отреклась. Я улетаю налегке.

— Ну скажи что-нибудь на прощанье!
— Что сказать?
— Подумай. Всегда найдётся что-то важное для такой минуты.
— Я… я буду ждать тебя!
— Не то!
— Я… я очень люблю тебя!
— Не то!
— Я буду верна тебе!
— Не надо!
— Они положили сырой порох, Карл! Они хотят тебе помешать!
— Вот.

Дочь аптекаря — она и есть дочь аптекаря!

Сейчас я улечу, и мы вряд ли увидимся. Но когда я вернусь, в следующий раз, вас уже не будет. Дело в том, что время на небе и на земле летит неодинаково: там — мгновения, тут — века.
Господи, как умирать надоело!

— Где командующий?
— Командует!

Присоединяйтесь, господин барон. Присоединяйтесь.
Да поймите же, барон Мюнхгаузен славен не тем, что летал или не летал, а тем, что не врёт.

— Когда я вернусь, пусть будет шесть часов.
— Шесть вечера или шесть утра?
— Шесть дня!

Я понял, в чём ваша беда: вы слишком серьёзны. Умное лицо — это ещё не признак ума, господа. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица. Улыбайтесь, господа. Улыбайтесь!

+2

44

Лора написал(а):

Я понял, в чём ваша беда: вы слишком серьёзны. Умное лицо — это ещё не признак ума, господа. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица. Улыбайтесь, господа. Улыбайтесь

http://lili.5bb.ru/uploads/0001/e2/c5/141668-3.gif  http://uploads.ru/i/2/N/5/2N5Gu.gif

0

45

— Сонечка, таки ты ищешь нового мужчину, не расставшись с предыдущим?! — Хаечка, таки когда ты идешь в магазин за новой обувью, так ты шо, идешь босиком?!

+3

46

Камень
(философская сказка)

Гийом Жардэн умер. Погиб в автомобильной аварии.

После этого он полетел куда-то сквозь туман – а затем очутился в большой белой комнате. Окон в комнате не было, откуда-то сверху пробивался мягкий свет. Гийом Жардэн с удивлением обнаружил, что сидит в кресле. А напротив него, чуть в стороне, в таком же кресле сидел Бог. Или, по крайней мере, он был очень похож на Бога – седой старик в белом балахоне. У старика была длинная борода и небольшая круглая лысина.

«Интересно, почему Бог обязательно должен быть с лысиной?» – подумал Гийом.

– Это не лысина, это высокий лоб, – ответил Бог, слегка усмехнувшись.

Гийому стало неловко оттого, что Бог прочитал его мысли.

– Ну, и куда ты теперь намереваешься? – поинтересовался Бог. – К нам в Рай? Отоспишься маленько, а потом в Райском Саду погуляешь. Или к этим, рогатым, собираешься? У них там сегодня как раз дискотека.

– Я не знаю… – пробормотал Гийом. – А что, разве я сам должен это решать?

– Конечно, ты. Кто ж ещё? Не я же! – буркнул Бог. – Может, пока кино посмотрим?

Гийом кивнул головой. Бог нажал какую-то невидимую кнопку на подлокотнике кресла – и на стене ярко засветился экран. Появилась надпись «Жизнь Гийома Жардэна».

– Про тебя! – сказал Бог, чуть повернув голову к Гийому.

Начался фильм. На большом экране новорожденный младенец надрывно закричал в руках у врачей.

– Ну, тут все понятно. Давай прокрутим вперед, – сказал Бог.

Появились следующие кадры – мальчик старательно складывает домик из кубиков. А вот он уже школьник, пишет первые слова в тетрадке.

– Дальше, думаю, будет поинтереснее – студенческие годы! – сказал Бог. – Ох, какой же ты серьезный!

На экране Гийом-студент с портфелем шагает в университет. У него приглаженные волосы и сосредоточенный, напряженный взгляд. Вот он сидит на лекции и прилежно что-то записывает в огромной тетради. Вот сдает экзамены, получает диплом.

– И это всё? – разочарованно спросил Бог. – А где же радость, веселье, студенческие проказы? Где влюбленность?

– Мне было некогда, – сказал Гийом. – Я много учился. Я очень хотел стать юристом.

– Чтобы потом всю жизнь просидеть в конторе? – усмехнулся Бог. – Вот она, твоя мечта! Смотри!

На экране появился кабинет с вывеской «Гийом Жардэн, юрист». Гийом аккуратно раскладывает на столе папки с документами, просматривает их и делает пометки в своем блокноте. А потом, нахмурив брови, что-то надиктовывает секретарю.

– И так двадцать лет! – с упреком сказал Бог. – Со скуки умереть можно. Ладно. Теперь давай посмотрим, что с семьей.

На экране появилась миловидная скромная женщина, жена Гийома. Она готовит еду на кухне, быстро взбалтывая что-то ложкой. Рядом с ней пятилетний мальчик.

– Симпатичная у тебя жена! Как зовут? – поинтересовался Бог.

– Софи.

– А почему она так бедно одета?

– Мы много лет выплачивали кредит за жилье, и приходилось экономить.

– Мог бы поприличнее одевать свою жену, да и ребенку больше внимания уделять, – буркнул Бог. – Теперь давай посмотрим, чем закончилась твоя жизнь.

Гийом едет на автомашине по узкой горной дороге. Дорога поднимается всё выше и выше. Серое небо затянуто облаками, моросит мелкий дождь. И вдруг откуда-то со скалы срывается вниз камень – плоский желтый камень с острыми краями. Отскочив от выступа горы, он летит прямо в стекло автомобиля. От неожиданности Гийом резко поворачивает руль, и машина врезается в скалу…

Экран погас.

– Нелепая смерть, – сказал Бог. – Откуда он взялся, этот камень? Его же там не было! Не должно было быть. Ничего не понимаю… – бормотал Бог.

– Камень просто упал со скалы, – сказал Гийом.

– Просто так ничего не падает! – возразил Бог. – Его кто-то бросил. Да, разумеется, кто-то бросил! Может быть, даже ты сам.

– Сам? – удивился Гийом.

– Ну, конечно, сам! Человек всегда всё делает сам. Бросил ты его гораздо раньше, а долетел он только сейчас. Давай-ка посмотрим, что было в твоих предыдущих воплощениях.

Они снова стали смотреть на светящуюся стену. На экране появилось горное селение. Под ослепительным южным солнцем смуглые мужчины возделывали мотыгами землю. В одном из этих мужчин Гийом узнал себя. Вскоре пришла женщина, закутанная в длинное темное покрывало. Она принесла обед – хлебную лепешку и кусок овечьего сыра. У женщины было удивительно знакомое лицо, это была Софи. Отложив мотыгу, Гийом принялся за еду. И вдруг всё вокруг закачалось, начало рушиться. Люди в страхе стали выбегать из своих домов. Это было землетрясение! Плоский желтый камень с острыми краями свалился с крыши, попал Гийому в голову, и Гийом упал…

– Вот видишь, опять этот камень! – воскликнул Бог. – Всё-таки надо с этим разобраться. Давай-ка прокрутим ещё назад. Тринадцатый век.

На экране появился средневековый каменный замок, а рядом с ним люди, одетые в рыцарские доспехи, с копьями в руках. Они дружески переговаривались между собой и смеялись. Им предстояло участвовать в рыцарском турнире. Одним из рыцарей был Гийом. Юный оруженосец помог ему надеть доспехи. Этим оруженосцем была Софи, Гийом узнал ее в облике юноши. Тщательно закрепив металлические щитки, Гийом надел длинный плащ, а затем шлем с перьями. Зрители уже собрались на балконах и с нетерпением ждали начала турнира.

И вот Гийом верхом на лошади мчится навстречу другому рыцарю, готовясь выбить его копьем из седла. Конь Гийома спотыкается о плоский желтый камень, валяющийся на земле – и сбрасывает седока…

– Да когда же ты успел подбросить этот камень? – воскликнул Бог. – Почему он опять появился на твоем пути? Вспоминай, вспоминай! Когда ты его бросил?

Гийом сосредоточился и погрузился в воспоминания. Его мысли отражались на большом экране. Он увидел жаркую пустыню, а посреди нее большой город, выстроенный из желтых камней. По одной из улиц толпа народа с яростными криками куда-то тащит красивую молодую девушку, в чёрных глазах которой испуг и отчаяние.

– Эта женщина уличена в прелюбодеянии! Расправимся с ней! Забьем её камнями, как велит закон! – кричала озверевшая толпа. Люди вели молодую грешницу на расправу, собирая по дороге камни покрупнее.

Гийом тоже выбежал из дома. Софи попыталась удержать его – но он грубо оттолкнул жену и быстро пошёл по дороге. Вдруг Гийом увидел на земле желтый плоский камень. «Вот этот как раз подойдёт!» – подумал Гийом, разглядывая камень и примеривая его в руке. Камень ровно лёг в руку, его острые края казались заточенными, словно лезвие.

Толпа собралась на площади возле храма. Крики, шум. И вдруг все затихли. В центре площади стоял какой-то человек в длинном одеянии. Подняв руку, человек негромко произнёс: «Кто из вас сам без греха – пусть первый бросит в нее камень». Люди молча постояли и начали расходиться. Один за другим они поворачивались и уходили домой. Толпа таяла. И вот на площади никого не осталось – только тот человек, который остановил толпу, и молодая грешница с огромными прекрасными глазами.

Гийом раздраженно бросил камень в сторону женщины. Камень слегка зацепил ей ногу, и на щиколотке появилась красная царапина.

Экран погас.

– Подожди! Я же точно знаю, что никто из толпы не бросил ни одного камня! – воскликнул Бог. – Вот и в Евангелии от Иоанна так написано. Значит, меня неправильно информировали?

– Я бросил, – дрожа, произнес Гийом.

– Безобразие! Надо немедленно всё исправить!

– Но как?

– Вернись в воспоминания и положи этот камень на землю.

Гийом снова сосредоточился на своих воспоминаниях. Вот он вышел из дома, вот он поднял на дороге желтый плоский камень и побежал на площадь. Толпа рассеялась, и Гийом увидел молодую женщину с прекрасными черными глазами…

– Я не могу ничего изменить, – в отчаянии сказал Гийом. – Камень всё равно летит в неё! Он снова и снова летит в неё!

– Сосредоточься! – рявкнул Бог. – Отвернись и брось этот камень куда-нибудь в сторону.

После нескольких попыток Гийому наконец-то удалось разбить камень о стену дома. Осколки больно царапнули его по ноге – и он услышал мужской голос:

– Ну, слава богу, жив!

Гийом с трудом открыл глаза и увидел склонившегося над ним врача. Они ехали в машине «скорой помощи». Другой врач громко говорил кому-то по телефону:

– Да уж, повезло этому бедолаге, что мы поехали по этой заброшенной дороге и увидели его. Пусть благодарит нашу девчонку-практикантку! Как пристала: «Дайте мне порулить, я эту дорогу отлично знаю!» А сама вместо правого поворота свернула налево, где уже лет двадцать никто не ездит. И это называется будущий врач, не может отличить – где право, где лево. Никакой ответственности. Уж я на нее жалобу напишу! Ишь, стоит, рыдает.

Гийом повернул голову. Слева от него стояла заплаканная молодая девушка с прекрасными чёрными глазами – та самая, в которую он когда-то бросил камень.

+7

47

Поезд

Это было давно. Как-то вечером я сел в купе ночного поезда. Зимним вечером, когда ночи особенно долгие.
В тот поздний час на вокзале почти никого не было, и на платформе тоже. И в поезде почти никого; я насчитал троих-четверых пассажиров, не более, в разных концах единственного вагона, прицепленного к локомотиву.
В купе я оказался один. К счастью, отопление хорошо работало. Зимой ведь так холодно по ночам.
Я почти сразу заснул, несмотря на неудобное положение, - меня убаюкал волшебный шум колес.
Колеса стучали, как сердце, только сердце это билось в три такта. Туки-тук, туки-тук, туки-тук, заходилось оно. Лучшей колыбельной не надобно. Несмотря на неудобное положение.
Странно, но в тот самый день я забыл надеть часы. Когда поезд тронулся, мне не припомнить теперь, и даже не знаю, как не перепутал время отправления. Ночью я внезапно проснулся как от толчка, непонятно, почему. Почувствовал, что ноги совершенно затекли. Поезд всё мчался вдаль. За окнами стояла непроглядная тьма зимней ночи. Я понятия не имел, который час. Сколько времени прошло с тех пор, что я заснул, сколько еще ехать до конца. Тогда я решил выйти из купе немного размяться, выкурить сигаретку. Может быть, я найду кого-нибудь, кто мне подскажет.
В коридоре не было никого, да и тускло тоже. Все купе закрыты. Где остальные пассажиры? Мне почему-то казалось, странное дело, что в поезде еду я один.
Я пошел по ходу движения, потом повернул назад. Встал в коридоре напротив своего купе у окна и закурил. Ночь была так темна, что решительно ничего не было видно снаружи, где мы едем, по какой местности? Хоть бы огонек вдали показался в окнах одинокого дома на краю села. Я видел только собственное отражение в запотевшем стекле, - в ту ночь стоял такой сильный мороз, а в поезде тепло…
От нечего делать я принялся рисовать кружочки на влажном стекле. Наверное, рано или поздно я повстречаю кого-нибудь из пассажиров, а может, и контролера.
Но, увы! никого. Я чувствовал, время затягивается. Мне надоело стоять одному в коридоре возле окна. Никто так и не показался. Тогда я сам решил поискать своих случайных попутчиков – на вокзале, я видел, кто-то же заходил в вагон вместе со мной. Наверное, они сидят в других купе.
Я стал осторожно открывать одну за одной двери. В соседнем купе никого. Но, к счастью, следующее за ним не пустовало. В нем находился один пассажир – священник. Совсем седой, в очочках, он сидел у окна за красными шторами и читал себе спокойно Библию. Книгу он держал в одной руке, а вторая покоилась на темном кожаном чемоданчике, который он не выпускал из поля зрения. Он так и не снимал длинного зимнего пальто, из-под которого виднелся стихарь поверх сутаны. Я вежливым тоном попросил заранее прощения за то, что отвлекаю его от чтения Священного Писания, и поинтересовался, который час.
Ответа не последовало.
Я хотел было переспросить, вдруг он не расслышал, но тут он отложил в сторону книгу и странно уставился на меня.
- Сын мой, - проговорил он, - я не люблю, когда меня отвлекают от молитвы, а потом, у вас же вся жизнь впереди, успеете еще узнать. А когда вы доберетесь до места, вы всё равно узнаете достаточно рано и совершенно точно. Ясно я выразился?
Было от чего прийти в изумление, услышав такие речи. Должно быть, он член какого-нибудь тайного ордена, может, он из кармелитского братства, монах, живущий вдали от мира. Ему неведомы наши заботы о преходящем. Но всё же, убеждая себя в этом, я не мог отделаться от странного чувства тревоги.
Я открыл еще одну дверь. В том купе царила полнейшая темнота, однако мне удалось различить силуэты крепко спящих юноши и девушки. Эти двое лежали на нижней полке, тесно обнявшись. Может, отправились в свадебное путешествие? Или то были сбежавшие влюбленные? Они ехали без багажа. Только прикрылись сверху своими пальто. Как бы то ни было, я не осмелился их будить.
Я снова вышел в коридор, в полумрак. Поиски мои не увенчались успехом. Разве что мне еще сильнее хотелось узнать, когда я доберусь до станции назначения и могу ли прикорнуть еще часик-другой до прибытия, не боясь пропустить остановку. Нет, священник был совсем не прав.
Троих пассажиров я уже видел. Если не ошибаюсь, остался еще один, четвертый. У него и спрошу. Или у контролера – но тот еще не показывался. Не у машиниста же спрашивать, тем более что добраться до него я не смогу.
И, если я прав, мне остается еще четыре купе.
В это мгновение я почувствовал, что меня кто-то трогает за плечо. Оборачиваясь, я оказался лицом к лицу с маленьким человечком, одетым в железнодорожную униформу. Это был контролер, возникший из ниоткуда.
-А, вот вы где! – воскликнул он. – Я вас искал в купе, но не нашел. Вы, наверное, и есть мсье Домаль?
Я поспешил сообщить ему, что он прав. Я был так счастлив, что наконец-то смогу разузнать кое-что об этом путешествии.
-Прекрасно, прекрасно, очень хорошо, всё сходится теперь, - проговорил он. – Будьте так любезны предъявить проездной документ.
-Я так рад, что встретил вас, - ответил я. Протягивая ему билет, я попросил сообщить, который час, и спросил также, не знает ли он, через какое примерно время мы прибудем в Брив.
Маленький контролер принялся безудержно хохотать. Он взял мой билет, порвал его на мелкие клочки и удалился прочь.
Вне себя от удивления, я помчался за ним вдоль по коридору, крича ему вслед, - я просто обезумел оттого, что теряю последнюю надежду узнать хоть что-нибудь.
-Да стойте, стойте же! Скажите, который час, прошу Вас, скажите, что творится, я не шучу!
-Послушайте, да не орите вы так, - остановился контролер. – Ничего нового я вам сообщить не могу. Который час, я не знаю, времени больше нет, этот поезд следует без остановок, он так и будет ехать всю ночь, а ночи этой нет конца. Ровно вечность назад вы отправились в главное путешествие всей вашей жизни.
И он громко расхохотался леденящим душу смехом, а потом исчез столь же внезапно, как и явился.
Нет, думаю я, он совсем тронулся, этот контролер. И снова я остался один в полумраке, ожидая своего часа и подбирая с пола обрывки разорванного билета. Сомнений нет: на этот раз точно что-то не то, или они чокнутые оба, и контролер, и святой отец. Здесь всё возможно.
Я был так растерян, что зашел в первое попавшееся купе. Рухнул на нижнюю полку и закрыл глаза. Я не заметил сразу, что в купе есть еще кто-то, но меня окликнул чей-то голос. Это была пожилая дама, она сидела у окна и смотрела на меня. Ей было никак не меньше восьмидесяти лет. Ее лицо и руки были так густо усеяны мелкими морщинками, что никаких сомнений не оставалось: она очень стара.
-Вы уже видели контролера? – поинтересовалась она.
-Да, видел, - устало ответил я. – А вы куда путь держите, сударыня?
-Я? – никуда, впрочем, вы тоже, разве контролер не говорил вам?
-Говорил, говорил, - я совсем начинал засыпать, - а вы не могли бы мне сказать, который час, прошу вас…
-О, сударь, мне очень жаль, не могу вам помочь: мои часы, увы, остановились еще вчера, а я позабыла их завести. Но послушайте, чем больше я на вас гляжу, тем больше замечаю, что вы очень похожи на моего внука, ну разве это не странно? О, бог мой, эта поездка приводит меня в такой восторг, что я уж начинаю нести всякую околесицу…У меня такое чувство, что я лет на тридцать помолодела… А у вас как?
-До свиданья, сударыня, - постарался я закончить беседу как можно более вежливо.
И тут же покинул ее купе.
В коридоре я наткнулся на влюбленных. Они целовались, забыв обо всем на свете. Однако молодой человек заметил меня:
- Вы едете один? – спросил он.
-Да, но не волнуйтесь, я скоро доеду до Брива, а там жена уже ждет меня. Я еду в отпуск к жене. И еще, если вам не трудно, скажите, который час, для меня это очень важно, мне бы так хотелось знать, сколько еще ехать. Что-то, сдается мне, путешествие затянулось.
-А, вы не в курсе… Мы тоже не знали. У нас вначале тоже был шок. Но, представьте, потом нас обнадежило одно обстоятельство: мы навсегда остаемся вместе, нас ничто не сможет разлучить. У вас, конечно, всё по-другому…
Девушка смотрела на меня с выражением глубокого сочувствия на лице.
Тогда я понял: с меня хватит. Я бросился к первому попавшемуся стоп-крану, что висел на стене. Потянул на себя – так сильно, что рычаг остался у меня в руках. Я принялся рыдать, как ребенок. Видно, контролера сразу оповестили обо всем, он явился и первым делом заговорил с молодыми, которые тщетно пытались меня успокоить. Он говорил: надо сходить за кюре, только он может помочь этому господину, а у меня еще другие дела есть, надо закончить отчет, и вот тогда, впервые за всю долгую жизнь, я смогу сполна насладиться поездкой.
Священник не заставил себя долго ждать.
-Сын мой, я должен объявить вам одно приятное известие, очень приятное, то есть для меня оно вполне приятное, и для всех собравшихся тоже, а для вас, быть может, и не очень.
-Отец мой…я всё же не понимаю…
-Этот поезд на самом деле никуда не идет, рассвет не наступит вовек, а поезд всегда будет мчаться вдаль, вы в пути, сын мой, вы в пути. Вы разве не заметили?
-Не заметил чего?
-Что поезд сошел с рельсов.
-Когда же?
-Должно быть, когда вы спали.
-И что теперь?
-Видите: вас нет, и нас тоже нет. Никого из нас нет в живых.
Я глядел на него во все глаза. Ну и чушь. Всё, приехали. Я забился в истерике. Смеялся пуще прежнего, до колик, до рыданий. А потом побежал дальше по коридору. Найду же я хоть кого-нибудь нормального в этом чертовом поезде. Должен я узнать наконец или нет.

+2


Вы здесь » Поговорим о том, о сем... » Посмеемся!... » Фразы и выражения, притчи. Задуматься или улыбнуться?